Конюшня
Предметом любви, конечно, были лошади. Лошадь Ивана Герасимовича Родова звали Худроба (эта лошадь дала прозвище дочерям Ивана); пегий мерин Серко дал прозвище пчеловоду Ивану Павловичу Родову. Мерин Якова Егоровича Балакина - белый с черными яблоками: средней величины, но сильный - был очень зол на людей: на пастбище к нему лучше не подходи! Кусался как собака, только не лаял. Каждый хозяин любил бывшую лошадь, приходил на конный двор, чтобы лишний раз посмотреть на неё и угостить куском хлеба. А заведующей конюшней, Иван Алексеевич Маркин, закормил свою кралю до того, что она не разжеребилась и её пришлось прирезать. Мясо её оказалось очень вкусное и в войну поддержало несколько семей.
Пару слов про Ивана Алексеевича и его младшего брата, Василия: "оба крупные, сильные и симпатичные мужчины. Иван был неграмотным, Василий грамоте был обучен: в начале коллективизации был избран председателем, но не состоялся, председательствовал всего несколько месяцев. Иван Алексеевич часто на выездной упряжи проезжал по посёлку на жеребце-производителе по имени Макан. Такое же прозвище получил и Иван.".
Пару слов про Ивана Алексеевича и его младшего брата, Василия: "оба крупные, сильные и симпатичные мужчины. Иван был неграмотным, Василий грамоте был обучен: в начале коллективизации был избран председателем, но не состоялся, председательствовал всего несколько месяцев. Иван Алексеевич часто на выездной упряжи проезжал по посёлку на жеребце-производителе по имени Макан. Такое же прозвище получил и Иван.".
Лошади в те времена -что автомобиль сегодня, упряжь - большая ценность. Неудивительно, что и то, и другое пытались украсть. Интересен эпизод с попыткой кражи коня, описанный Северином Кузиным:
"Едем сдавать хлеб государству. От Карповки до Лукоянова 20 километров. К заготзерна подъехали как расчитывали, сдали зерно, выехали. Лошадей привязали к коновязи и стали кормить. Дядька Ваня (Иван Алексеевич Кузин), как правило, в это время исчезал. Куда и зачем он ходил, мы не знаем. Сидим под телегой в холодке, молчим. Нам все в городе кажется странным и чужим, мы боимся каждого прохожего. А здесь, на нашу беду, около лошадей кружится какой-то белобрысый детина. Глазами следит за нами. Вот подошел к Кудре (имя лошади) и начал снимать поперечник. Мы прижались друг к другу и не можем вымолвить ни слова. Страх сковал нас. Поблизости ещё двое парней поджидают белобрысого. В самый последний момент, когда осталось только снять поперечник с оглобли, кнут дядьки Вани полоснул белобрысого по спине. Тот бросился бегом к двум парням. Дядька Ваня, не давая ему передышки, бежит за ним и сечёт кнутом - да так, что все трое обратились в бегство"...
Или такая история, как Итмановские обокрали Карповских ребят, а после были заслуженно обобраны:
"Колхозная мельница была в ремонте, поехали на водяную мельницу Алатырь. Очередь была большая. На ночь распрягли лошадей, выпустили на луг, а сбрую сняли с них и уложили на телеги под полог. Утром разбудил нас дядька и скомандовал: "Проверить упряжь!" При проверке не досчитались двух поперечников и двух супоней, как раз наших. Виноватыми глазами смотрим на нашего воспитателя. Он же спокойным голосом, как вроде это вполне разумеется, говорит: "Я их знаю. Это Итмановские, мордва. Лошади у вас хорошие, и вы их догоните. Они отъехали на десять километров всего". Делать нечего: сажусь на свою Зорьку, дядька Ваня даёт мне кнут и инструктирует: "Как догоните, ты слазишь с лошади и снимаешь с них супони и поперечники. А ты верхом охраняешь. Чуть что - секи без разговору".
Стоит ли говорить, что крепкие Карповские парни вернули похищенное:
Гнали лошадей, кажется, целую вечность. Уже потеряли всякую надежду. Вдруг увидели две движущихся точки. Догнали и впереди них остановили лошадей. Двое мужиков испугались. Леонард соскочил, отвязал и выдернул супони, затем поперечники. Я на Зорьке за ним, держа кнут в готовности. А пользоваться им я умел, недаром 5 лет пас жеребят. Обратная дорога оказалась не такой уж длинной...
Известны имена и других конюхов: это Константин Фокеевич (Хокеевич) Борисов и Яков Егорович Балакин.
Конный двор на Карповке стоял долго, до начала 1980-х, уже после того, как Иван Алексеевич умер, а потомки его уехали из посёлка...
